Скитания
У хорошего грустного человека обязательно в его поганой жизни должны быть скитания. Обычно эти простые совершенно перемещения разнообразные писатели дополняют разного рода лишениями и просто нечеловеческими страданиями. Да и перемещения нередко принимают какие-то удивительные границы. Например, доподлинно известно, что человека выгнали с завода, он запил и уехал к тетке в Балашиху. А глядишь, потом будет рассказывать, как на пароходе через тридцать две страны с двумя консервами.

То есть скитания для хорошего грустного человека вещь страшно обязательная, но не обязательно страшная. Я в юном возрасте скитался с квартиры на квартиру. Возможно через несколько лет я буду уверять, что эти квартиры находились в различных государствах, но я пока честный человек.

Первую мою съемную квартиру я сейчас и не найду. Во первых, я уже очень старый, а во-вторых в квартире этой я прожил полдня. Потом меня оттуда погнали и я даже не помню за что, скорее всего я не был виноват, просто так вышло. Я поселился двумя остановками дальше и прожил в квартире на четвертом этаже несколько лет. В этой квартире не было четко прописанных границ. В частности официально я снимал комнату, но в этой комнате находился телевизор, так что каждое утро я вынужден был смотреть санта-барбару, причем с нецензурными комментариями, что конечно радовало. Бабушка, у которой я снимал комнату, была прекрасным человеком, в ней метафизически сочетались взаимоисключающие страсти: выпивать и работать. Выпивать она мне не предлагала, а вот работать я ездил на дачу несколько раз. В прочем, все это было не так уж и страшно. Я тогда уже начал понемногу склонять к сожительству прекрасных барышень, и они бывало, звонили мне вечером. Как только я брался за трубку, появлялась бабушка и подавая загадочные знаки, шептала:

- Заканчивай говорить, заканчивай. Вдруг позвонят, а ты линию занимаешь…
- Ну кто позвонит. – удивлялся я, - Уже час ночи…
- Мало ли, - бормотала бабушка, - Может помер кто…

Короче, жизнь была интересной. Потом бабушка умерла и я на время съехал к одному приличному семейству. В семействе руководил дед, а подчинялась ему бабка. Больше в семействе никого и не было. Бабка любила молиться. А дед любил завтракать. Завтракал он основательно – раскладывал на столе хлеб, масло, печенье. Варил суп, жарил котлеты. Я ел быстро и дед меня за это не очень уважал. Если я уходил куда-то вечером, он завистливо спрашивал:

- Куды пошел? Ебаться?

Если рядом была бабка, он выражался нейтрально:

- Ну чево, удачи, сынок…

Пару раз он учил меня играть на мандолине. По моему, я его разочаровал.

От стариков я съехал в квартиру неподалеку. К хозяевам часто заглядывал участковый. Однажды я сидел на кухне с похмелья и пил воду. Участковому показалось, что у меня распухшее от побоев лицо.

- Кто тебя бил? Когда это случилось? – строго спрашивал он, - Были ли свидетели? Кривой был с бабой или без?

В квартире проживал кот барсик. Кот барсик был удивительного телосложения. Точнее, удивительным у него было только лицо. В профиль барсик напоминал бульдога. Я долго наивно думал, что это плод маньяков-селекционеров. Позже выяснится, что барсик два раза по весне прыгал с балкона пятого этажа на асфальт. Оба раз приземлялся на лицо, что бы там не говорили о кошачьей изворотливости. По характеру он был опустившийся аристократ. Воровать со стола стеснялся, зато подъедал свои экскременты.

А потом я неожиданно переехал в коммунальный дом с интригующим названием «дурдом». Там я почти четыре года прожил в секции на шесть хозяев с общим душем и туалетом. Однажды я видел как обкуренные подростки скидывали с дома шифер. Они преследовали две цели и обе крайне познавательные. Во первых, им было интересно как далеко может улететь лист шифера. А во вторых, какова должна быть траектория полета, чтобы попасть меж рогов троллейбусу.

В коммунальной квартире я прожил почти четыре года. Последнее время я там мало бывал и как-то потерял причинно-следственную нить наступившей разрухи. Однажды я зашел в туалет и увидел, что из унитаза вырос сталактит или сталагмит, в общем я не палеонтолог. В этот момент я решил, что хватит.

И я переехал за город. Когда я пошел подписывать договор об аренде, я не видел ничего ближе двух метров. В военкомате не шутили с атропином. Моим поводырем была племянница. Она читала мне документы.

За городом я успел пожить в двух местах. Второе было наполнено мистическими знаками. Хозяева утверждали, что прежние жильцы пропали, оставив вещи. В детской кровати мы обнаружили записку «включил съебатор и уехал в зимари». Съебатор, решили мы, это такая портативная машина времени.

В город я вернулся через несколько месяцев. Я занял квартиру на пятом этаже. До окончательного переезда мне пришлось сделать промежуточный. Я перевез вещи к племяннице. В тот же день я напился. Ночью племянница забрала меня со ступенек. Я мирно спал, обняв трехлитровую банку от чупа-чупсов. Утром нам надо было лететь в москву. Комната была заставлена мебелью. Отовсюду свисали стулья, шкафы преграждали путь. Перед кроватью стоял письменный стол. Я полз по нему и думал, что в моем возрасте ползать по столу – это уже дешевый кич.

В городе я еще раз поменял квартиру и сейчас вот уже год проживаю в квартире номер тринадцать с видом на частное подворье. Во дворе у соседей постоянно сушатся простыни. Собака обходит их стороной. В больших сапогах накрывшись ватником члены семьи по очереди бегают в туалет. Летом они садят помидоры, огурцы и по-моему даже арбузы.

С другой стороны квартиры номер тринадцать течет городская жизнь. Один из соседей алкоголик, другой - сумасшедший. Недалеко продают паленую водку. Раз в месяц с меня берут десять рублей за уборку.

И такое ощущение, что мне уже не надо африк и сингапуров, товарняков и трюмов, что-то и так много уже всего нагромоздилось на короткий в сущности отрезок времени.